ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ГОЛДСБОРО ИЛИ ЛОЖЬ 3 часть  

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ГОЛДСБОРО ИЛИ ЛОЖЬ 3 часть

— Конечно, положение не из приятных — оказаться вдруг рогатым при всем честном народе, но не от этого я так жестоко страдал… Хотя, конечно, и следовало что-то предпринять, чтобы это происшествие не сбило с толку наших людей… Но тут вы мне помогли… Да, в этой ситуации, при этой буре, вы меня не разочаровали… Вы были именно такой, какой должны быть, и даже несмотря на мою ярость, вы преисполнили меня восторгом и страстью… О, какое страшное чувство! Ибо я страдал как ревнующий мужчина. Ревнующий — то ли это слово? Скорее, как влюбленный мужчина, который, еще не доведя до конца свою победу, вдруг обнаруживает, что она ускользает от него прежде, чем ему удалось дойти до недостижимой точки на карте Любви: уверенности. Взаимной уверенности. Пока человек испытывает страх, в любой момент могут вновь вспыхнуть боль, и сомнение, и боязнь, что все закончится, прежде.., прежде чем произойдет обретение друг друга для неописуемой встречи, дарующей радость, силу, постоянство.

Сидя по ту сторону грубого деревянного стола, Анжелика не сводила с де Пейрака пылающих глаз. Мир вокруг перестал существовать для нее. Только он оставался на земле — и их жизнь. Он говорил, а перед ней вставали образы, воспоминания, даже о тех временах, когда они были в разлуке.

Граф превратно истолковал ее молчание.

— Вы все еще сердитесь на меня! — произнес он. — За все происшедшее в последние дни… Я сделал вам больно!.. Ну, скажите же мне, что вас оскорбило особенно мучительно в моем безобразном поведении. Пожалуйтесь чуточку, дорогая моя, чтобы я узнал вас получше…

— Жаловаться, — прошептала она, — на вас?.. Ведь вам я обязана всем на свете! Нет, это невозможно… Правда, есть вещи, которые я, скажем так, не поняла, потому что я тоже недостаточно знаю вас…

— Например?

Но она уже все позабыла. Ее упреки вдруг растаяли под солнцем любви столь нежной и столь глубокой.

— Так вот!.. Вы назначили Колена губернатором. — Вы бы предпочли, чтобы я его повесил? — Нет, но…

Он улыбнулся ей снисходительно.

— Да, я понимаю!.. Этот союз двух мужчин, в то время как они должны были бы стать врагами из-за прекрасной Елены Троянской note 7, достаточно гнусен!.. Вам он причинил страдания?

— Немножко… Это чисто по-женски, не правда ли?

— Согласен с вами… Но вы прелесть, — отвечал де Пейрак. — Что еще?

— Вы вынудили меня идти с ним под руку, когда мы направлялись в пиршественную залу…

— Признаю, это было совершенно омерзительно. Простите меня, сердце мое. Бывают моменты, когда, отчаянно за что-то сражаясь, наносишь неловкие удары. Я переусердствовал, наверно, в своем желании изгнать прошлое с глаз долой, позабыть…



— И вы флиртовали с этой Инее! — С какой Инее? — удивился он.

— Ну, с любовницей-испанкой Ванерека.., на пиру…

— А, вспомнил!.. Долг хозяина! Должен же я был как-то утешить очаровательную молодую особу за то внимание, что вам уделял наш выходец из Дюнкерка. Страдая от яда ревности, испытываешь какую-то жалость к тем, кто переживает те же муки…

Анжелика опустила голову. Вместе с памятью к ней возвращалась боль.

— Есть кое-что и поважней, — прошептала она.

— Но что же?

— Эта западня на острове Старого корабля! Завлечь туда нас. Колена и меня, — это совсем не в вашем духе! Лицо графа де Пейрака помрачнело.

— Действительно, это совсем не в моем духе.

Он вытащил из камзола смятый клочок бумаги и протянул ей.

Анжелика разобрала нацарапанные грубым почерком слова:

«Ваша супруга находится на острове Старого корабля с Золотой Бородой. Причаливайте с северной стороны, чтобы они не заметили вашего появления. Вы сможете тогда застать их в объятиях друг друга».

Дрожь прошла по телу Анжелики. Безотчетный ужас, не паз овладевавший ею в последние дни, вновь охватил ее, сковал холодом все тело.

— Но кто.., кто мог написать такое?.. — прошептала она. — Откуда у вас эта записка?

— Я получил ее от матроса из экипажа Ванерека, но он служил лишь посредником. Вместе с ним я попытался найти субъекта, который велел ему вручить мне это письмо, но тщетно. Так «они» действуют. «Они» используют момент, чтобы раствориться среди нас, когда экипажи высаживаются на берег и в порту возникает сутолока; «они» делают свое дело, а затем исчезают, как призраки.



— Кто это — «они»? Пейрак был явно озабочен.

— В Заливе есть чужие, — произнес наконец граф, — они шныряют повсюду и — я имел возможность убедиться в этом — проявляют чрезмерный интерес к нам.

— Французы, англичане?

— Сие мне неведомо. Скорее французы, но на их кораблях нет никаких флагов; цель их — посеять беспорядок среди нас.

— Не из их ли числа тот бледный человек, который сообщил мне, что вы требуете меня на остров?

— По-видимому. А также человек, который по дороге в Хоуснок передал мне ложное известие, что вы спасены и плывете на «Ларошельце» к Голдсборо…

Граф поведал жене, что, не волнуясь более после этой встречи за ее судьбу, он решил следовать за Сен-Кастином до Пантагуета, по дороге в Голдсборо, вознаградив человека, предупредившего его.

— Я дал ему несколько жемчужин.

— Но… Кем же все-таки «они» могут быть? Кто их посылает?

— Узнать это пока невозможно. Ясно лишь одно — «они» были хорошо осведомлены о наших делах и поступках; «они» не отступают ни перед чем, ибо в кругу моряков передавать ложные вести считается низостью более постыдной, чем прямое преступление. Даже среди врагов у людей моря существует солидарность, преступить которую могут себе позволить только омерзительные существа или откровенные бандиты. Похоже, те, о ком мы говорим, принадлежат к наихудшей породе.

— Так, значит» я была права, — выдохнула она, — опасаясь неведомой.., дьявольской затеи, начавшей свое шествие — Итак, я увидел вас на острове с Золотой Бородой. Но тут вмешались обстоятельства, неизвестные нашим врагам, нечто такое, чего они не могли знать и что меняло все: Золотая Борода — это Колен. Колен Патюрель, Король рабов из Микнеса, являющийся мне почти другом, по крайней мере, человек, которого я весьма почитал, ибо репутация его в Средиземноморье велика. Да, это многое меняло для меня. Колен! То, что вы одарили этого человека своей.., скажем, дружбой.., не было бесчестьем… Но я должен был удостовериться, что это действительно Золотая Борода. Я отослал Жана за подкреплением, приказав ему возвращаться по фарватеру, только во время отлива.

— А сами остались.

— Остался.

— Вы хотели знать, что я такое? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.

— И я узнал.

— Вы не боялись сделать горькие открытия?

— Они оказались замечательными и укрепили мое сердце.

— Вы, как всегда, любитель безумных пари!

— Дело не только в этом. В решении остаться на острове и спрятаться там до возвращения моих людей крылось не только желание узнать побольше о моей супруге, этой прекрасной незнакомке. Конечно, раз представилась такая возможность, муж может многое узнать о красивой женщине, беседующей с мужчиной, который когда-то был ей небезразличен и который, она это знает, еще любит ее. Но одно лишь любопытство не могло бы подвигнуть меня на столь мучительное испытание, если бы сама ситуация к тому не вынудила. А она была щекотлива, или, скажем так — деликатна — по многим соображениям. Посудите же сами, сердце мое, если бы я предстал перед вами в одиночку в качестве оскорбленного супруга, неужели Колен легко дал бы себя убедить в моих мирных намерениях? А сам он, в качестве пирата, приговоренного быть повешенным быстро и высоко, вряд ли позволил бы хозяину Голдсборо легко себя запугать. Вы обвиняете меня в том, что я слишком легко принимаю самые сумасшедшие вызовы, но мысль сойтись с ним в поединке на этом берегу, имея в качестве свидетелей лишь вас и тюленей, с единственно возможным исходом

— смертью его или же моей — не показалась мне здоровой и благодетельной для кого бы то ни было. Ваш Колен никогда не обладал репутацией человека с легким характером. Спросите о том у Мулая Исмаила, говорившего о нем уважительно и почти со страхом, а ведь то был всего лишь безоружный раб во власти непреклонного и жестокого султана.

— Однако же вам удалось убедить его поступить к вам на службу, удалось подчинить его вашей магической власти.

— Потому что его привели ко мне в цепях, под конвоем, четверо вооруженных людей. На острове Старого корабля все обстояло иначе.

Сообразуясь со всеми этими обстоятельствами, я видел один лишь выход: оставаться невидимым свидетелем вашей встречи. Впрочем, встречи случайной, невольной, как я смог убедиться позже. И здесь наши недруги тоже делали выигрышный ход, собирая нас троих на острове. Все было подготовлено для того, чтобы мы сами довершили собственную гибель. Единственное, чем можно было парировать такую дьявольскую комбинацию ударов — это противопоставить им поведение обратное тому, которое от нас ожидали. Слава Богу, нам всем хватило нравственной силы, мы устояли.

— Дьявольская! — повторила Анжелика поразившее ее слово.

— Не пугайтесь. Я сумею расстроить их замыслы и, кто бы они ни были, устраню их. Пока мы не подозревали об их присутствии, мы попадали в ловушки, и первою их жертвой стали, по-видимому, вы, в Хоусноке и в Брансуик Фолсе, где вы чуть было не потеряли свободу, а может быть, и жизнь. Входило ли нападение абенаков на английскую деревню, имевшее целью взять вас в плен, в их тайные планы?.. Не знаю. Но уже вечером накануне морской битвы с Золотой Бородой, когда я получил эту записку, во мне зародилось подозрение. Я знал, что рано или поздно «они» объявятся. В какой-то миг я подозревал Золотую Бороду, но очень скоро удостоверился в обратном. Я отправился на остров по фарватеру, в лодке, взяв с собой только одного человека, но отныне я был настороже, ожидая подвоха от неизвестных и.., от себя самого. Ибо это могло быть фальшивое разоблачение, дабы завлечь в ловушку и меня, а могло быть и истинное, и «кто-то» рассчитывал на мою ярость, чтобы заставить меня совершить непоправимые деяния, и особенно — направленные против вас. Это стремление навредить вам, особенно вам, стало Для меня очевидным.

«Берегись! — говорил я себе, — берегись. Помни: что бы ни случилось, ничто не должно задеть ее, особенно по твоей вине». Гнев мой обращался на тех презренных, кто пытался в своих вероломных замыслах сделать из меня орудие зла, чье острие направлено против вас. «Ты не окажешь им такой услуги», — говорил я себе. По крайней мере, на сей раз я должен был любой ценой защитить вас от их атак. Разве я не Дрался за вас на дуэли в Тулузе с племянником архиепископа, разве я не завоевал вас тогда?

— Но это было иное, — с жаром воскликнула Анжелика, — и отныне всегда будет иное. Кем вы меня считаете? Ведь теперь я люблю вас!.. — Она сама поразилась этому признанию, словно оно было для нее открытием. — О да, я люблю вас… Слишком сильно! Сильнее, чем вы того заслуживаете. Неужели вы так отгородились ото всех, что даже не замечали чувств, которые я к вам питаю? Разве не сражались мы вместе против ирокезов, против французов и их дикарей, против зимы, болезней и самой смерти? Чем я провинилась перед вами?.. Умоляю, если вы не хотите сделать меня несчастной, поберегите себя, поберегите себя ради меня, любовь моя. Перестаньте же играть своей жизнью, ибо, если я потеряю вас еще раз, это будет означать для меня смерть, да, смерть!

Он поднялся, приблизился и раскрыл ей объятия. Она прильнула к нему, уткнувшись лбом в его плечо. Вот оно, ее волшебное прибежище, где, казалось, сосредоточилась вся ее жизнь и где, вновь обретя его, его тепло, его родной запах, она вкусила миг острого блаженства.

— ..Я тоже была виновата, — призналась она, — я усомнилась в вашей любви и в истинности ваших чувств. Мне следовало тотчас же сказать вам: «Вот, я встретила Колена…» Но я испугалась. Не знаю, какой страх удержал меня. Вынужденная бороться против мелких ловушек, низости, мерзости, которые управляют людскими поступками, я привыкла к молчанию, а не к правде. Простите меня. Между нами не должно быть лжи.

Граф взял ее прекрасное лицо в свои ладони и запрокинул его, погрузив свой взгляд в глаза Анжелики и тихо целуя ее в губы.

— Встретившись вновь после долгой разлуки, после стольких радостей и горестей, которые оставили глубокие отметины в наших сердцах и умах, мы неминуемо должны были ранить друг друга. На пороге заново открываемой, упоительной любви страх довлел над нами — страх быть обманутыми опять. Еще не излечившись, мы вопрошали друг друга: откроет ли нам жизнь, ее уроки — печали и муки совести, зарождающиеся в наших душах, и влечения, потрясающие нас, — насколько мы действительно созданы друг для друга? Когда-то, в Тулузе, был праздник, был ослепительный блеск. Но то было не древо — всего лишь корни любви, которая должна была обрести свой смысл в грядущем. И вот — мы узнали. Вдали друг от друга мы истекали кровью, и раны не затягивались, но в глубине наших сердец мы всегда знали — мы соединены навеки. Теперь нам должно признать это и сказать об этом друг другу. Я еще не сумел полностью приручить вас, моя дорогая незнакомка, простите меня, простите меня…

Он с бесконечной нежностью целовал след своего удара на ее виске.

— Моя новая любовь, моя вечная возлюбленная, моя молчальница…

Она ласково провела пальцами по его густым волосам, по серебряным вискам…

— Как вы всегда умели говорить о любви! Искатель морских приключений и завоеватель Нового Света не убили Трубадура из Лангедока.

— Он далеко. Я больше не граф Тулузский.

— Какое мне дело до графа Тулузского? Человек, которого я люблю, — пират, сжалившийся надо мной в Ла-Рошели, напоивший меня чашкой турецкого кофе, когда я умирала от холода; тот, кто приказал стрелять в королевских драгун, чтобы защитить моих преследуемых друзей гугенотов; тот, кто, несмотря на неблагодарность ларошельцев, все же внял моим мольбам и помиловал их, тот, с кем я спала в глубине лесов в покое столь полном, какой бывает на земле только в детстве, тот, кто сказал моей маленькой дочке: «Сударыня, я ваш отец…» Вы так дороги мне. Я бы расстроилась, если бы вы оказались полностью безразличны к тому.., к тому происшествию. Мне постоянно нужно ощущать, что я принадлежу вам.., по-настоящему!

Узы плоти, бывшие всегда столь сильными меж ними, разжигали этот пожар ликующего счастья, рассудок заволакивало туманом, губы их сливались долго, страстно, прерывая шепот признаний молчанием-похмельем.

— Волшебница! Волшебница! Как мне оборониться от вас? Но когда-нибудь я сумею обуздать вас навсегда!.. Жоффрей де Пейрак огляделся вокруг:

— Что же делать теперь, сокровище сердца моего? Нас вытесняют постояльцы. Без конца давая приют пиратам и потерпевшим кораблекрушение, мы больше не имеем даже собственного угла. Разве вы не уступили наше жилище герцогине де Модрибур?

— Да, и это так неприятно! Но я, право, не знала, где ее можно разместить хотя бы с небольшими удобствами, а вы меня покинули в это время.

— Пойдемте на «Голдсборо», — решил он. — Последнее время я уходил туда на ночь, чтобы немного отдохнуть и избежать искушения — пойти к вам в форт и слишком легко простить вас.

— Что за гордыня у мужчин! Если бы вы пришли, я бы сошла с ума от радости. А вместо этого я столько еле» выплакала… Я была сама не своя. Вы сокрушили меня! Он с силой сжал ее в своих объятиях. Анжелика взяла свой плащ.

— Я так рада вновь оказаться на «Голдсборо». Прекрасный верный корабль, и ваша каюта, полная драгоценных предметов, где Рескатор принимал меня в маске и волновал меня столь сильно, хотя я и не понимала, почему.

— И откуда чертовка Онорина украла мои бриллианта чтобы утвердить свои права на вас.

— Как много уже у нас общих воспоминаний! Они вышли из хижины и теперь тихо спускались во тьме деревне, стараясь говорить тихо, чтобы не привлекать внимания.

Словно юные влюбленные, они боялись, что кто-то узнает их, подойдет, и им придется опять возвращаться к своим обязанностям. И вдруг, осознав, что они идут украдкой, и поняв, чего именно они опасаются, Анжелика и граф расхохотались.

— Нет ничего тяжелее, нежели управление народами, — заметил он. — И вот мы вынуждены скрываться в густой тени, чтобы насладиться несколькими мгновениями личной жизни.

Испанцы следовали за ними по пятам, отстав лишь на несколько шагов, но беспокойства от них было не больше, чем от привидений.

— Будем же молить Господа, чтобы никто больше не присоединился к этому эскорту, и мы смогли бы добраться до берега без помех, — прошептала Анжелика.

Глава 5

Мечтаниям Анжелики не суждено было сбыться. Когда они проходили неподалеку от форта, женская фигурка, казалось, поджидавшая их, отделилась от двери и подбежала к ним.

Это была Кроткая Мария, молодая горничная герцогини де Модрибур.

— Ах, сударыня, наконец-то вы пришли! — тревожно вскричала она. — Куда только мы за вами ни посылали. Моя хозяйка умирает!

— Не может быть! Я оставила герцогиню де Модрибур в добром здравии.

— Это стряслось внезапно. Она потеряла сознание, потом у нее началась сильная горячка, а теперь она бредит и мечется; мы все очень перепуганы. Ах, сударыня, пойдемте же, умоляю вас!

Анжелика повернулась к Жоффрею. Ее охватила паника — результат усталости и нечеловеческого напряжения последних дней, когда любое происшествие приобретало вдруг огромные размеры, и ей чудилось, что весь мир сплотился, чтобы разлучить ее с мужем. Теперь, когда они наконец-то объяснились после этой ужасной ссоры, она не желала более расставаться с ним, пусть даже на несколько мгновений, прежде чем они не отдохнут, не обретут покой в объятиях друг друга. Под складками накидки она вцепилась в его горячую родную руку.

— Что же происходит? Ах, я больше не могу. Я хотела бы наконец побыть с вами наедине, — добавила она чуть слышно, повернувшись к графу.

Он спокойно ответил:

— Давайте справимся о состоянии герцогини. Я сомневаюсь, что оно столь серьезно. Если в том будет надобность, вы дадите ей какое-нибудь успокоительное питье, и мы сможем тихо удалиться.

В комнате форта царило волнение. Петронилья Дамур громко причитала, топчась на месте, Дельфина дю Розуа и Антуанетта, еще одна королевская невеста, весьма проворная, пытались привести герцогиню в чувство. Жанна Мишо молилась в углу, а ее ребенок, сидя рядом, с философским видом сосал большой палец.

Мадам Каррер, призванная на помощь, ворча, готовила микстуру.

Присутствие среди всех этих женщин секретаря в очках казалось явно неуместным. Он ходил взад-вперед с выражением совы, согнанной с места, и натыкался на мебель.

А посередине комнаты, как вкопанный, застыл в луже солдат Адемар — результат его стараний принести, как было ведено, то горячей, то холодной воды для компрессов. И, наконец, на столике с гнутыми ножками искал спасения котенок — худой, с вздыбленной шерстью, яростно шипящий.

Первым Анжелика заметила именно его.

«Бедная зверушка, — подумала она с досадой, — из-за этих сумасшедших он окончательно заболеет».

Она подошла к кровати и наклонилась над бессильно распростертой герцогиней. Анжелика оставила ее спокойной и отдохнувшей, теперь же та, действительно, вся горела. Закрыв глаза, она бормотала странно звучащие, несвязные слова. Анжелика приподняла веки Амбруазины, увидела сузившиеся зрачки, пощупала пульс — он был неуловим, отметила, что руки и пальцы напряжены; чтобы убедиться еще раз, что никакое внутреннее ранение не является причиной этого тревожного состояния, она отбросила одеяло и тщательно прощупала все тело, изучая, как герцогиня реагирует на прикосновение ее пальцев. Но та по-прежнему оставалась без, сознания, лишь неясный отблеск мерцал сквозь полуприкрытые веки. Она не вздрогнула, не испытала, судя по всему, никакой боли, пока Анжелика проводила свое исследование и пыталась вернуть подвижность негнущимся ногам герцогини со сведенными в судороге, ледяными пальцами. Графиня де Пейрак слегка потерла их и заметила, как мускулатура расслабилась.

— Приготовьте горячие камни, — предписала она женщинам.

Пытаясь что-то сделать, чтобы ноги Амбруазины опять сделались теплыми, Анжелика подумала, что они на редкость красивы. Судя по упругой, атласной коже, за ними, должно быть, очень ухаживали.

Обеспокоенная угрожающим состоянием больной, Анжелика мало обращала внимания на то, что сквозь легчайшую льняную сорочку доверенной ее заботам молодой женщины взорам всех присутствовавших открывалось прелестное полуобнаженное тело.

Вдруг в тишине раздался голос Адемара.

— Да, вот это, можно сказать, красивая женщина, — проговорил он, качая головой с видом знатока. — Вот уж прямо надо сказать, хорошо сложена женщина, правда ведь, господин граф?..

— Адемар, как ты здесь очутился? — осведомилась Анжелика. — Я считала, что сегодня вечером ты стоишь на часах.

— А меня тут послали за водой, — пояснил Адемар, — да налетели на меня, как куры… Как было противиться-то? Хотя не дело это для военного, кто себя уважает… А все ж таки надо дамам подсобить… Особенно в такой чертовой стране… Бедняжки! Если бы не я…

Анжелика тихонько прикрыла больную, которой, по-видимому, стало лучше, хотя она по-прежнему была без сознания.

— По-моему, вы правы, — обратилась графиня к мужу. — Это что-то нервическое, без сомнения, следствие тех неописуемых ужасов, что она пережила во время кораблекрушения. Я дам ей успокоительное.

— Отвар готов, — объявила госпожа Каррер, подойдя с чашкой в руке.

— Спасибо, моя милая!

Анжелика пошла за своим мешочком и быстро изготовила необходимую микстуру.

Вдруг в комнате раздался голос герцогини, ясный и звучный.

— Пропускная способность k равна К константе, умноженной на корень квадратный из 2gH, где g ускорение силы тяжести, а Н — высота стока воды… Но он ошибается, я уверена… k зависит также от трения… — Остальное пропало в невнятном бормотании.

— Что за тарабарщина? — в ужасе воскликнул Адеуар. — Это что, кабалистические заклинания, чтобы нас заколдовать?

— Боже мой, опять она начинает бредить, — простонала Дельфина, ломая руки.

Загадочная улыбка внезапно тронула губы графа де Пейрака.

— Она только что изложила теорему итальянского ученого-гидравлика и, думается мне, вполне обоснованно исправила его формулу, — сказал он. — Вам нечего тревожиться. Вы, стало быть, не знаете, что ваша хозяйка — одна из величайших ученых женщин мира; она постоянно обменивается математическими постулатами с Парижем, с докторами из Сорбонны.

Анжелика прислушивалась, не вполне улавливая смысл столь удивительных речей.

Она наклонилась над Амбруазиной и, просунув руку ей под голову, попыталась напоить ее. И опять тонкий, но одурманивающий аромат, источаемый тяжелой копной черных волос герцогини, поверг ее в странное смятение. То было как бы предупреждение ей. «Что означает этот запах?» — спросила себя Анжелика.

Но тут она увидела, что глаза Амбруазины открыты и внимательно смотрят на нее. Поняв, что больная пришла в сознание, Анжелика улыбнулась ей.

— Выпейте, — настойчиво повторяла она, — прошу вас, выпейте, вам станет легче.

Герцогиня с трудом приподнялась. По-видимому, после случившегося с ней припадка она была совершенно разбита. Она стала пить мелкими глотками, словно совсем обессилев, и Анжелике пришлось не раз подбадривать ее, чтобы та выпила всю микстуру до конца. Герцогиня откинулась назад и вновь опустилась на подушки. Но теперь она чувствовала себя лучше.

— Жар спал! — отметила Анжелика, положив руку на ее лоб, ставший менее горячим. — Не тревожьтесь более.

И она пошла вымыть руки и убрать свои лекарства. Служанки госпожи де Модрибур взволнованно окружили Анжелику.

— Ах, сударыня, не покидайте нас, — заклинали они. — Останьтесь с нами на эту ночь, побудьте с ней, мы так опасаемся за нее.

— Да нет же! Вы беспокоитесь напрасно, говорю вам.

Тревога, которую испытывали женщины за свою благодетельницу, начинала казаться ей чрезмерной.

— Она уснет, уверяю вас. И вам тоже надо уснуть, — посоветовала она.

— Адемар, убери все эти ведра и попрощайся с дамами! Пойдем, ты понесешь нам фонарь до порта.

Почему все эти люди обвивали, словно щупальцами, ее и Жоффрея, сковывая их движения? Это было какое-то наваждение.

Она приблизилась к нему. Глаза его были устремлены на герцогиню де Модрибур. В обрамлении роскошных черных волос, рассыпанных на кружевной подушке, — слишком тяжелых, слишком пышных — лицо спящей казалось маленьким, словно детским. Анжелика сказала вполголоса:

— Вы идете?

Но Жоффрей де Пейрак, по-видимому, не слышал ее. Мысли стали путаться в голове Анжелики, у нее начиналась мигрень. Больше всего на свете ей хотелось удалиться, убежать вместе с ним. Это была потребность, где желание оказаться в его объятиях было единственным, властно заявлявшим о себе. Ей казалось, что это стало жизненной необходимостью, вопросом жизни и смерти. Нельзя было допустить, чтобы она потеряла его еще и сегодня вечером, а иначе…

Она чувствовала, что нервы ее напряжены до предела.

— Сударыня, останьтесь, — повторяли женщины, стеная хором.

— Она, быть может, умрет! — воскликнула Дельфина дю Розуа трагическим тоном.

— Нет, нет!

Они окружили ее еще плотнее.

— Останьтесь! Останьтесь! — канючили они. — О, сжальтесь, добрая госпожа!

В зрачках их бился непонятный страх. Анжелику осенило:

«Они безумны!» Инстинктивным жестом она вцепилась в плечо графа, ища у него спасения.

Казалось, он пришел в себя, и, взглянув на нее, увидел ее побледневшее, искаженное лицо. Тогда на глазах у всех он обвил рукой ее талию.

— Сударыни, будьте рассудительны, — сказал он. — Госпожа де Пейрак также нуждается в отдыхе; не обессудьте, но я увожу ее. Если же какие-то опасения касательно вашей хозяйки вновь посетят вас, прибегните к услугам доктора Парри. Он будет вам весьма полезен.

При этих словах, иронию которых они не могли оценить, Жоффрей чрезвычайно любезно откланялся и вышел, увлекая за собой Анжелику.

Глава 6

— Эта герцогиня де Модрибур и ее люди утомляют меня, — заметила Анжелика, когда они очутились на улице и стали спускаться к берегу. — У меня такое ощущение, что она делает их невменяемыми. Я была просто изумлена, увидев ее. С чего это я вдруг вообразила, что она непременно должна быть толстой пожилой женщиной?.. Из-за ее герцогского титула, наверное, и потому, что ее называют благодетельницей…

— И к тому же, вы знали, что она является вдовой герцога де Модрибура, недавно скончавшегося в весьма преклонном возрасте. Если я верно подсчитал, ему сейчас было бы больше восьмидесяти лет… Что не мешало ему быть супругом необычайно красивой женщины моложе его на целых сорок лет.

— Ах, я начинаю понимать! — воскликнула Анжелика. — Так вот в чем дело — брак между владениями! Слишком много юных девушек, почти девочек, подчас вынуждены терпеть подобное в угоду своим семьям.

Вздрогнув, она прильнула щекой к плечу графа.

— Да и я сама, помню, полагала, отправляясь в Тулузу, что выхожу замуж за старика.., чудовище, вроде Жиля де Ре…

— В герцоге де Модрибуре было понемножку всего этого. Похоть, бесстыдство, разврат. Говорили, что он отдавал в монастыри на воспитание девочек-сироток, дабы, как только они войдут в девичий возраст, сделать их своими любовницами или даже, если они были благородного происхождения, жениться на них. Они, надо полагать, быстро ему надоедали, и, когда умерли его первые три, нет, четыре жены, при дворе было много пересудов на сей счет. Говорили, что он их отравил. Молодой король даже удалил его на некоторое время от двора. Тем не менее Модрибур присутствовал на королевской свадьбе в Сен-Жан-де-Лю. Но я отказывался с ним встречаться.., именно из-за вашей юности и красоты. Еще ранее того он приезжал ко мне в Тулузу, желая получить секреты магии для общения с дьяволом.

— Боже мой, какая ужасная история! Был ли он женат на этой герцогине во время королевской свадьбы? Нет, вряд ли, она была тогда еще слишком молода, бедное дитя!..

— Она не столь уж и молода, — не без ехидства заметил Пейрак. — Не думаю, что она такой уж ребенок. Это женщина сверхъестественного ума и необычайной образованности.

— Но.., можно подумать, что вы знакомы и с ней? — поразилась Анжелика.

— Мне известна только ее репутация. Герцогиня защитила в Сорбонне диссертацию по исчислению бесконечно малых, изобретенному господином Декартом. Именно в этой связи я и услышал о ней, ибо внимательно слежу за развитием Науки в Европе. Я даже читал небольшой трактат, принадлежащий перу герцогини, где она подвергала сомнению не только идеи Декарта, но и законы лунного тяготения. Когда наставница королевских невест произнесла имя их благодетельницы, я не был уверен, что речь идет о той самой женщине. Мне это казалось слегка не правдоподобным, но выходит, что Голдсборо принимает в своих стенах одного из первых докторов honoris causa note 8нашего времени.

— Мне с трудом верится в это, — прошептала Анжелика. — Столько событий за несколько дней!

***

Они подошли к кромке воды. С наступлением прилива небольшой деревянный настил, протянувшийся довольно далеко в море, позволял без помех сесть в шлюпку. Навстречу им вышел Жак Виньо, высоко подняв фонарь, чтобы указать путь. Ночь, окутанная дымкой, была, однако, не совсем темной. Невидимая луна изливала сквозь туман угрюмый свет, который мерцал на зыби волн таинственными светлячками, разливаясь по свинцовому нагромождению скал и полуостровов. Было нечто тревожное в этой игре неясных, ускользающих пятен света. Казалось, что рваные клочья тумана, похожие на чудищ, блуждают в ожидании чего-то неведомого.


5326788865747067.html
5326857731539401.html
    PR.RU™